МНЕНИЕ ОДНОГО БОЛЕЛЬЩИКА. «НА Х*Й - ЭТО ВОН ТУДА!»

Тогда, честно говоря, никакой Красной площади в Москве не было. Это название она получила лишь в 60-х годах XVII века, а при государе Иване Грозном просто называлась Пожаром. Так вот: в 1492 году башня у Солари была по высоте в два раза меньше нынешней, и называлась она Фроловской (в честь не сохранившейся ныне церкви Фрола и Лавра), и курантов на ней не было, и вообще всё было не так, как сейчас. Перестраивали Спасскую башню неоднократно, как с привлечением иностранных специалистов (например, шотландца Кристофера Гэллоуэя, известного на Руси как Христофор Галовей), так и силами местных умельцев (например, полулегендарного Бажена Огурцова). На Спасской не раз и не два меняли башенные часы, которые в разное время наигрывали самые причудливые мелодии от «Ах, мой милый Августин» до последнего российского гимна сочинения музыкального генерала Александра Александрова. В арке башни сменилось множество ворот и калиток, перед ними то копали рвы, то засыпáли их – без дела не сидели. Даже в минувшем XX веке над обликом и устройством башни поработали изрядно. Кто тут только ни трудился – от приглашенного Лениным буржуазного часовщика Николая Беренса до лютого российского демократического казнокрада Павла Бородина. 

 

Однако, кто бы что со Спасской башней ни делал, она стоит уже пятьсот с лишним лет и большую часть этого времени является главной башней Московского Кремля, символом нашей державы и одной из эмблем российской государственности. 

 

К чему я это всё? А к тому, что шёл бы весь этот московский Архнадзор на х*й вместе со своими добровольными помощниками, так называемыми «градозащитниками». Эти унылые буквоеды, правозащитники-бюрократы, добровольные держиморды не понимают, что Москва более 800 лет потому и является великим городом, что не коснеет в своих формах, постоянно развивается и совершенствуется, и даже сам Кремль никогда и ни для кого не являлся неприкосновенным объектом. Вот вам пример: в середине XX века по приказу Никиты Хрущева внутри священных, казалось бы, стен на месте старого здания Оружейной палаты, которое, в свою очередь, было возведено в 1810 году там, где стояли палаты Бориса Годунова, зах*ячили чудовищно безвкусный и даже в каком-то смысле безнравственный Дворец Съездов – позорнейший образчик подлинно советского архитектурного мышления. И что же? И человечество, и ЮНЕСКО, и даже простые москвичи утёрлись, пережили это несчастье и ходят теперь туда на всякие пафосные концерты и водят детей на Новогодние представления. 

 

Стадион «Динамо» – любимый и родной – на самом деле памятником архитектуры никогда не являлся. Охранный статус он получил случайно, по недоразумению. Впрочем, может быть, его таким образом – посредством причисления к памятникам, просто хотели защитить, но не как градостроительное чудо, а как элементарный объект собственности, на который разевали рты все, кому не лень. 

 

Лично я искренне полагаю, что стадион в Петровском парке был построен дилетантски, не для людей. Именно так это было принято делать в Советском Союзе. В двадцатых годах прошлого века в «стране победившего пролетариата», когда никто ещё не помышлял об излишествах сталинского барокко, на волне революционных упрощений прижился убогий в своей архитектурной сути конструктивизм – изъ*б декадентствующего швейцарца Ле Корбюзье. Да тот-то хоть был новатором, смелым инженером и вообще человеком, который не побоялся, что после смерти его проклянут продвинутые потомки, сравнившие, как Иосиф Бродский, его пагубное влияние на градостроение в Европе XX века с крайне предосудительной деятельностью Lüftwaffe Германа Геринга. 

 

Именно в стиле дешевого конструктивизма, родного и близкого для всякого неуча и бездаря, был построен наш любимый стадион «Динамо». Два местечковых еврея Аркадий Лангман и Лазарь Чериковер (который, кстати, служил штатным проектировщиком в ОГПУ-НКВД) своей иудейской души в проект не вложили ни на полушку. И как нельзя более кстати подвернулся им в качестве стиля их будущего творения этот самый утлый, декадентский европейский конструктивизм, позволяющий всякому «зодчему» плодотворно трудиться на ниве созидания жилищ и общественных зданий без каких бы то ни было умственных и нравственных затрат. Вот они и состряпали в Петровском парке это чудовищное сооружение, более 80 лет потрясавшее всякого московского прохожего вопиющей безвкусицей и наглядной иллюстрацией экономии архитектурного таланта. А когда при директорстве Николая Толстых серые стены стадиона выкрасили светло-коричневой краской, стало окончательно ясно, что го*но – оно и есть го*но. 

 

Как я уже показал на примере куда более сакральных городских объектов, которые в нашем городе никогда жалеть было не принято, разрушение уродливого, скудного во всех отношениях и неудобного для людей стадиона постройки 1928 года, не будет иметь для Москвы, как великого города, никакого существенного значения. Столица наша тем и хороша, что безо всякого ущерба для собственного величия бесконечно перестраивается и обновляется. Здания на Тверской переезжают с места на место, опекушинский Пушкин скачет через улицу, как избушка на курьих ножках, горят в Манеже уникальные деревянные перекрытия Августина де Бетанкура, а Москва стоит на прежнем месте, и никакой, даже самый плодовитый и злонамеренный архитектор или ваятель не могут ни прибавить ей славы, ни отнять у неё даже малую частицу её великолепия. Ну, разве что товарищ Сталин… Ну, разве что господин Лужков… Короче говоря, стенания нынешних «градозащитников» в отношении нашего стадиона надо воспринимать не иначе, как пошлый PR, как неуместную и вредную саморекламу сродни бессмысленным потугам «защитников Химкинского леса», которые ради удовольствия мелькнуть по телевизору готовы вставлять палки в колёса прогрессу человечества – ни больше ни меньше. 

 

Впрочем, со стадионом «Динамо» всё не так однозначно. Это для какой-то бесноватой гражданки Самовер стадион в Петровском парке – архитектурное достояние города, а для нас он нечто иное. Для нашего бело-голубого братства – это, как минимум, храм футбола, место, куда многих из нас в далёком детстве за ручку приводили наши деды, отцы и старшие братья. Они усаживали нас рядом с собой на длинные деревянные скамейки, давали в руку мороженое и говорили: «Наши – это вон те, в синем». И происходило чудо. И порой случается так, что за всю жизнь сравнить то чудо бывает просто не с чем. 

 

И пусть сортиров на территории было мало, пусть не было крыши, пусть выход с трибун был неудобен, пусть, пусть… Зато после тридцати лет непрерывного хождения все вахтеры пожимали тебе руку, в динамовском музее ты был своим человеком, для тебя распахивались двери тесного, душного, но бесконечно уютного пресс-бара, где жили легенды и рождались завтрашние новости. Разве этого мало, чтобы сожалеть о такой утрате со слезами на глазах? Нет, этого много. И даже чересчур. 

 

Но жить одним лишь прошлым бессмысленно. В одну реку нельзя войти дважды. Как нельзя вернуть молодость, так невозможно снова пережить те чувства, которые когда-то щедро дарил нам старый стадион. Так пусть и впредь будет то же самое, только радость нам будет дарить другой стадион «Динамо» – удобный и современный, который станет таким же родным для новых поколений динамовцев, каким был для нас тот, трибуны которого сегодня рушатся под ковшами экскаваторов и бульдозеров. Я уверен: динамовская жизнь не остановится, она лишь обогатится новыми красками и смыслами. И пусть новый стадион будет стоять именно на том же самом месте, пусть он явится не только духовным, но и физическим продолжением старого, заслуженного и намоленного. А родная Москва станет только краше. 

 

Мы сами становимся другими, и в наше прошлое обратной дороги, увы, нет никому. Зато пока есть дорога в будущее. И на этой дороге, как воры с кистенём, нас поджидают гражданка Самовер со своими одурелыми «градозащитниками», невесть откуда взявшийся в Петровском парке «собственник» Шамиль Тарпищев и прочая х*ета-маята, место которой на свалке российской истории. А вот там, на свалке, места много – всем им хватит.